В парке Борисовские пруды, где гранитные спуски уходят к спокойной воде, а ветер носит запах свежескошенной травы, на одной и той же лавочке у дальнего пруда, изо дня в деньпоявляется Виктор Семёнович Сорокин, пенсионер, 78 лет. Выгоревшая бейсболка, старый пиджак с потёртыми локтями, на коленях — папка для акварели, перевязанная бельевой резинкой. В руках — угольный карандаш. Перед ним стоит небольшой раскладной мольберт с приколотым листом «Портрет. 500 руб.» — объявление, аккуратно написанное от руки фломастером, почти выцвело на солнце.
— Раньше я работал в Царицыно, лет 15 назад, ещё до того, как всё причесали. Тогда туристы толпами ходили. Помню, семья из Болгарии приехала, пятеро дочек- красавец, просили нарисовать девочек на фоне дворца. Я рисовал пастелью, минут сорок. Они обнимали меня, благодарили, долго еще разглядывали другие работы, оставили пятьдесят евро. Для меня в те годы — неделя жизни. Тогда у мольберта в выходные по десять-двенадцать человек выстраивались. Я рано овдовел, детей нет, так что мне одному на хлеб хватало.
Виктор Семёнович поправил очки, аккуратно сдул угольную пыль с листа. Ноги в растоптанных кроссовках стояли неестественно прямо — дают о себе знать сосуды, много ходить он уже не может, от дома до этой лавочки — его дневной максимум.
— После реставрации «Царицыно» всё изменилось. Сказали: территория музея-заповедника, объект культурного наследия, оказывать платные услуги без договора нельзя. Предложили стать официально — аренда точки сорок тысяч в месяц плюс налоги, ИП оформи, кассу поставь. Куда мне, пенсионеру ИП открывать? И ноги уже тогда подводили, по кабинетам бегать не было сил. Так и ушёл оттуда. Хорошо, здесь пока терпят. Но вы сами видите.
Он кивнул в сторону аллеи. По ней лишь изредка мелькали бегуны в наушниках, мамочки катали коляски, а дети на самокатах объезжали художника, как неодушевлённое препятствие. За все 3-4 часа нашей беседы никто даже не замедлил шаг.
— Раньше ведь как было. В девяностые, когда всё развалилось, я у «Белорусской» стоял, шаржи рисовал. За час человек пять-шесть делал. Мужики подходили с девушками: нарисуй её красивой, меня смешным. Мог за неделю месячную зарплату инженера сделать. Потом, в нулевые, у Павелецкого вокзала люди бывает сами искали уличного художника перед отъездом — на память о Москве. Сейчас… за прошлую субботу — один портрет. Подошла женщина, попросила нарисовать сына, парнишка лет 7. Тот постоял минуту и заканючил: «Мам, мне скучно, сфоткайлучше, в телефоне фильтры есть». И ушли. Даже не извинились. Я этот портрет дорисовал и в папку положил. У меня таких незаконченных — уже целая стопка.
Он замолчал, вглядываясь в скачущую вдали конную полицию. Потом заговорил снова — тише, с паузами:
— А самый обидный случай здесь случился, в этих же Борисовских прудах. В позапрошлом году, в августе. У меня тогда сердце шалило, дома много сидел, и вот после долгого затишья, ожил немного- выбрался в парк: подошла пара, молодые совсем, милые, попросили их вместе написать. Я им цену назвал — пятьсот рублей, они заулыбались, мол-дёшево, встали в обнимку у воды. Я только начал набрасывать контуры — вдруг конный патруль. Двое, на лошадях. Подъехали вплотную, один-молодняк совсем, будто вчера еще за партой сидел — увидел мою табличку — и сразу: «Так, это что коммерция? Убирай, пока протокол не составили. Ещё раз увидим — выгоним и вообще в парк больше не пустим». И грубо так, злобно. Я пытался объяснить, что меня попросили, что я тут давно пишу, но он даже слушать не стал. У меня внутри всё оборвалось. Стыдно было перед той парой — они стояли растерянные, девушка потом тихо сказала «извините» и ушла. А я… я этот парк очень люблю, единственная моя отдушина. А тут меня как преступника какого-то выставили. Я как в тумане был, не помню как вещи собрал, еле до дому дополз. Неделю потом отлёживался — давление подскочило, сердце прихватывало, боялся вообще из дома выйти. И месяц сюда не приходил — стыдно было.
Виктор Семёнович на мгновение замер, глядя на темнеющую воду, потом перевёл взгляд на лист и продолжил работать.
— Но месяц прошёл, и я всё-таки вернулся. Уже без таблички. Просто сел на эту лавочку, достал пастель, начал писать закат — для себя, без всякой мысли о заработке. И часа через два снова слышу цокот копыт. Думаю — ну всё, сейчас опять. Подъезжают двое — парень и девушка, оба в форме, но лица другие. Остановились поодаль, смотрят. Я уже внутренне сжался. А девушка вдруг говорит, мол, можно посмотреть? Я кивнул, показал пару пейзажей из папки. Она полистала и спрашивает: «Вы их где-то продаёте? Вам бы выставку свою сделать, очень хорошо ведь». И тут меня прорвало. Я рассказал им всё — и про ту августовскую историю, и как болел, и как боялся сюда возвращаться, нажаловался в общем. Они переглянулись, и парень сказал: «Вы простите нас за коллег, это неправильно было. Мы не знали». А девушка добавила: «Вы пишите, пожалуйста. И портреты на заказ — тоже можно. В видеисключения. Только предупредить должна: в пятницу, субботу и воскресенье мы здесь, а в остальные дни — лучше не появляться, не наша смена.
Он горько усмехнулся.
— Вот так и живу теперь. Три дня в неделю, повезло, что в выходные, конечно, народу побольше, с другой стороны – толку то?
Всё время, пока мы говорили, Виктор Семёнович писал мой портрет — трепетно и не спеша, но вместе с тем очень ловко, лишь изредка щурясь на уходящее солнце. Когда он повернул ко мне лист, я увидела не просто узнаваемые черты — в пастельных штрихах было что-то от старых открыток, что- то очень трудно поддающееся объяснению, будто от портрета веяло чем-то родным и добрым. Я протянула ему пятьсот рублей и ещё долго сокрушалась, что больше наличных с собой у меня и не было. Мы с Виктором Семёновичем проговорили еще несколько часов, после того, как он закончил мой портрет. Он с теплом рассказывал о временах, когда работая, он не чувствовал себя нарушителем, а его пребывание в любимом парке с мольбертом не было «в виде исключения».
Автор: Кравченко Виктория
